«Скрещивание уменьшает разнообразие» Т.А. Лысенко

«Говорите правду», «стойте справа», «держитесь правой стороны», — эти при­вычные слова мы слышим в быту бес­счётное количество раз, нисколько не вникая в их метафизический смысл. Меж­ду тем как лингвистическая философия, вооруженная теорией языковой картины мира, объясняет, что сверхсознательный выбор правой перспективы для всех на­родов индоевропейской языковой груп­пы обусловлен нашим архетипом. Направ­ление письма слева направо, правосторон­нее движение на дорогах — это достоя­ние, которое мы получаем при рождении как нечто само собой разумеющееся. Вектор любого мыслительного и нрав­ственного усилия арийца, проецируясь в метафизическом плане, непреобори­мо влечёт его в Царство Прави — свя­щенный мир чистоты, правды и высше­го смысла.

«Вы правы», «вы оправданы», — эти слова звучат как окончательный приго­вор, не требующий никакого пояснения. Слова «правый», «правдивый» исполне­ны в нашем сознании такого всеобъем­лющего смысла, что с лёгкостью покры­вают любые факты, феномены, чувствен­ные состояния, метафизические катего­рии, даже целые культуры и цивилизации, но от ежедневного бесконечного упот­ребления выразительная ёмкость их нис­колько не ослабевает.

В определённом смысле этого слова, с точки зрения временных категорий, пра­вота и правда, а также вообще всё, что связано с этими словами, — всегда не­что законченное, самодостаточное и не требующее дополнительных усилий, это завершенность во всех отношениях.

Движение вправо, то есть по часовой стрелке, — это особенность, отличитель­ная черта арийского архетипа. И ведь неспроста даже конструкция, удержива­ющая линзы на нашем носу и помогаю­щая видеть, носит название оправы. Спра­вить свадьбу или править бал — эти осо­бенно важные в эмоциональном и эсте­тическом плане явления также выража­ются нами с помощью всё той же терми­нологии Прави.

На этом фоне подчёркнуто уважи­тельного и даже восторженного отно­шения к Прави, русский язык с той же настойчивостью рисует нам в простейших картинах быта негативное отношение к Царству Нави, то есть всему, что слева. «Левая работа», «левый товар» — эти понятия без любых дополнительных объяснений призваны вызвать в нас пре­небрежение и насторожённость. Ложь, на­рушение порядка — всё это левизна, всё это «навьи чары» лести, двурушничества, клеветы, и это всегда «не правда».

Одновременно в левизне Нави всё время видна некая неустойчивость, из­быточное движение или, наоборот, не­достаточное, однако всегда никак не за­фиксированное. Это видимость дей­ствия, это ложь, это всегда незавершен­ность и несамодостаточность. Наконец, это царство виртуальной реальности, измышленное компьютером для отвле­чения от сути. Это имидж, это обман, это «Алиса в Зазеркалье» Льюиса Кэр­ролла. Такая простейшая картина мира отражается в русском языке.

Однако, вырвавшись из пут реально­сти, где левое и правое чётко обозна­чены как метафизические и нравствен­ные ориентиры, мы, успокоившись вече­ром трудного дня у экрана телевизора, неожиданно для себя получаем иную картину мира. Кудесники телевизора — этого современного магического кри­сталла — навязывают нам совершенно иное представление о качестве и смыс­ле сторон. Левые политические силы описываются как умеренно-демократи­ческие, либеральные, правые же без раз­думья определяются как националис­тические, реакционные, фашистские. «Правый политик» — это определение в современных средствах массовой ин­формации создаёт вокруг человека ауру неприкасаемости, словно вокруг прока­женного. Презрение и настороженность, поднимающиеся из глубин нашего со­знания при всяком упоминании о ле­вом и лживом, с поразительной сохран­ностью плавно перетекают на заклеймённых политической правизной. Всё время создаётся некоторое ощущение, что кто-то постоянно ловко вставляет в наше сознание магический кристалл, путая местами Правь и Навь.

Отвлекшись от этой калейдоскопи­ческой чехарды, мы однако, легко вспом­ним, что акцент на левую добродетель и возвышение левизны вообще с её ме­тафизической реабилитацией произош­ли одновременно с подъёмом демок­ратии в XIX и XX веках. Антитрадицио-налистические всполохи анархии, пле­бейский реваншизм, биологический выб­рос коммунизма, так называемые народ­ные демократии, лживая триада «Сво­боды, Равенства и Братства» — все это исторически совпало с эмансипацией семитической расы в Европе и её пос­ледующей расфасовкой в лоне арийс­кой цивилизации и государственности. Семитическая раса пишет как раз спра­ва налево. И получается, что вся наша политическая некомфортность, идущая вразрез с арийским архетипом, — это лишь следствие нашей болезни «Али­сы в Зазеркалье». Мы смотрим каждый день информационные новости по те­левидению и всё время испытываем ощущение, сходное с нарушением ко­ординации движений в нравственной сфере. Каждый расовый архетип об­ладает своим устройством вестибуляр­ного аппарата, своим врожденным чу­тьем пространства. Каждая расовая религия выбирает своё священное на­правление при молитве и ориентацию храма по сторонам света.

Только теперь, разобравшись с тра­диционными представлениями о том, что такое право и лево, мы сможем перейти к рассмотрению основной темы нашего эссе, отраженной в заглавии.

Свобода личности — это ныне ос­новное универсальное мерило цивили­зации, незыблемый столп общечелове­ческих ценностей. Именно она напол­няет чашу демократии, перевешиваю­щую теперь влево на весах истории всю правую реакционность, одним из ярчай­ших символов которой является злове­щая наука под названием расовая ги­гиена. Со времени возникновения пись­менности создано неимоверное коли­чество самых разнообразных философ­ских, религиозных, эзотерических и бел­летристических книг о свободе лично­сти. Поэтому, сообразуясь с целью и объёмом повествования, обратимся к ас­пекту, означенному во второй полови­не названия эссе. Обращение к теме свободы личности не должно вызывать ни малейшего удивления. Зато читате­ля, очевидно, настораживает её соеди­нение в одном контексте с расовой гигиеной — наукой, скомпрометирован­ной немецким нацизмом. Однако автор сознательно выбрал это одиозное на­звание для усиления эффекта доказа­тельства, а также для достижения исто­рической научной справедливости.

Биологическое учение об улучше­нии человеческой породы, получившее название евгеники, возникло во второй половине XIX века. Основателем евге­ники признанно считается английский ученый Фрэнсис Гальтон, двоюродный брат Чарльза Дарвина. Получив бурное развитие в англосаксонских странах, Ве­ликобритании и США, с некоторым опозданием, уже в начале XX века уче­ние это перебросилось и на европейс­кий материк. В Германии эта наука, сде­лавшись популярной и вполне респек­табельной, получила название расовой гигиены, а в ряде скандинавских стран, и в первую очередь в Швеции, она на­зывалась расовой биологией. В нашей работе мы будем использовать оба си­нонимичных названия науки: евгеника и расовая гигиена.

Итак, определившись с терминологи­ей, теперь яснее обозначим цель нашего эссе. Мы берём на себя смелость дока­зать, что абсолютно драгоценная и для нас категория свободы личности являет­ся не противоречащей научным, а глав­ное, этическим принципам расовой гигие­ны. По нашему мнению, это не два не­совместимых полюса нравственности, а две категории одного единого целого. Подлинная свобода личности неминуемо ведёт нас к утверждению принципов ра­совой гигиены, равно как и наоборот, стро­гое следование евгеническим предписа­ниям обеспечивает максимальную лично­стную свободу. Кроме того, теперешнее деление на левых и правых сколь искус­ственно, столь и возмутительно в своей основе, ибо даже современные анархис­ты, с гордостью называющие себя левы­ми, оправдывают свой волюнтаризм тем, что они «имеют право». О какой полити­ческой ориентации вообще может идти речь в этом этимологическом коктейле?

Начать нужно с того, что все подта­совки левого и правого, а также их зер­кальные отображения последних двух веков исказили до неузнаваемости пред­ставление о свободе личности. Сейчас нужно различать два типа свободы: тра­диционную и современную профаничес-кую, вызванную массовой эпидемией бо­лезни «Алисы в Зазеркалье», которую разносят средства массовой информации. Архетипические представления агрессив­ных представителей медиакратии* насла­иваются на архетип послушной паствы телезрителей, из-за чего возникает пол­ная мешанина, в том числе и с трактов­кой свободы личности. Её понимание тра­диционными обществами зеркально пе­ревернуто в условиях современного раз­гула безродных общечеловеческих цен­ностей. Мало того, искажённое изобра­жение это смазалось по всем правилам виртуальной реальности — главенства навьих чар. Статика покоя и чёткая акцентация расплылись под бесчисленны­ми аберрациями в области морали. Двойная мораль, двойное гражданство, смена политической ориентации, а за­одно и ориентации сексуальной — всё это лишь следствия смешения различ­ных архетипов.

Свобода выбора всегда должна со­ответствовать степеням свободы архети­па. Кровь и мировоззрение должны быть тождественны. Человек одной расы, ис­поведующий идеологию другой расы, не может быть действительно свободен. Подлинная свобода в традиционном по­нимании — это свобода в архетипе, с помощью его, а не вопреки. Традицион­ная свобода рассматривает архетип как фундамент и трамплин для волевого акта выбора, а современная профаническая — как досадную обузу и недоразумение, как барьер, через который нужно перепрыг­нуть, по возможности не сильно напря­гаясь. Поиски экзотических религиозных культов, погоня за чувственным разнооб­разием, смена политической ангажирован­ности, гражданства, пола и расовой при­частности. Всё это — способ разрушить архетип, заглушить его голос.

Традиционная свобода — это сво­бода в архетипе, а современная ситуация — это навязывание свободы вопреки ему. Биологически обусловленное существо— человек — может обладать свободой нравственного выбора, но не может об­ладать свободой выбора архетипа. Так же, как камень, лежащий на земле, не мо­жет избавиться от действия ее притяже­ния, так же, как вода, не закипев и не зас­тыв, не может изменить своих физичес­ких свойств жидкости.

Если рассмотреть свободу с точки зрения биологических категорий, здесь тоже всё вновь окажется очень просто. Традиционная свобода — это свобода генотипа, а современная профаническая — это свобода фенотипа. Биология весь­ма тесно связана с этикой. И вот в этом плане традиционная свобода предстаёт перед нами как свобода от греха, а со­временная антитрадиционная — как сво­бода во грехе. Быть свободным для того, чтобы добровольно принять на себя обя­зательства и держать честное слово, то есть свобода в Прави — точка зрения традиционных ценностей, и быть свобод­ным от всяких обязательств, свобода в обмане, то есть свобода в Нави — точка зрения современной общественной мо­рали. Весьма показательно в этом плане, что одно из самых древних и почитае­мых Божеств общеарийского пантеона — Митра — возникло ещё до массо­вого переселения древних ариев на Во­сток и до их разделения в этом районе на персидскую и индийскую культур­ные ветви.

Это покажется поразительным, но Митра с самого начала признавался всеми как Бог — хранитель честного данного слова и борец с половыми из­вращениями. Уже позднее, обретя мно­жество иных функций и величествен­ных эпитетов, он окружил себя сонмом архангелов. Но вначале, родившись в самых недрах арийского архетипа на заре человеческой эры Митра неукос­нительно выполнял эти две основные функции — приучал людей быть чест­ными, невзирая ни на что, и бороться с наследственной дегенерацией.

Именно этот Бог — светоносный красавец Митра, гордый воин, неподв­ластный чарам Нави — с древнейших времён являл собой квинтэссенцию Прави, а именно: мужества, непреклон­ности, неподкупности, высокой духовной чистоты и готовности всегда вступить в бой с силами тьмы. Именно Митра впер­вые связал в сознании людей этику и генетику, категории свободы и наслед­ственности.

Свобода личности в культе Митры объяснялась в категориях причинно-следственных связей, ибо момент на­стоящего объяснялся через прошед­шее, то есть предков, и будущее — потомков.

Великий русский язык и здесь не оставит нам ни тени сомнения. «С лёг­ким сердцем», «с лёгкой душой» гово­рим мы о людях свободных, свободных именно от греха. Напротив, о тех, кто совершил недостойные деяния, приня­то говорить «тяжёлый сердцем», «тя­жёлый душой». Грех нагружает душу, а не отягощенная им, она даёт человеку подлинную метафизическую свободу и легкость.

Лгут люди, язык никогда не лжет, быть правдивым и точным — его на­значение. Не случайно во всех мисти­ческих религиях, зиждящихся на поня­тиях судного дня и посмертного воз­даяния, душу усопшего взвешивают пе­ред тем, как отправить её в Рай или Ад. В древней величественной религии Ира­на — зороастризме, попав в чистилище, душа человека должна перейти по тон­чайшему мосту через реку времени. Об­легченная благими делами, она с лёг­костью преодолевает преграду и попа­дёт в Рай. Напротив, груз греха заставит её потерять равновесие и ввергнет в ог­ненную стихию Ада. Именно к этому древнейшему мифологическому сюжету восходит обычай изображать право­судие в виде весов и говорить о тяже­сти преступления.

В среде современных интеллектуалов модно говорить о «Традиции», подразу­мевая под этим немыслимую смесь, архи­типический винегрет. Что касается точки зрения подлинной Традиции, смешение — худшее из зол. В зороастрийской эсха­тологии время, ниспосланное людям в качестве тяжёлой доли испытаний, назы­вается Эпохой Смешения, когда Добро и Зло перемешаны в своей сути. За ней последует Эпоха Разделения, силы Света одолеют тьму и будет уничтожена сама природа зла. Подлинная Традиция счи­тает, что Добро и зло, как два основоначала бытия, имеют различные, несоедини­мые источники, и всякий, кто пытается смешать их, заслуживает суровой кары.

В зороастрийской священной книге Авесте сказано также, что после созда­ния всеблагим Творцом Ахурой-Маздой материального мира началась первая эпоха человечества — Эпоха Творения, когда злой дух Ариман в противовес ему решил создать свои творения. Проявле­ниям Прави он противопоставил прояв­ления Нави. Будучи похожими, они по разному двигались, то есть были иначе погружены в реку времени. Именно по­этому, когда Вы увидите перед собой грех, ложь, извращение, Вы без труда сможете заметить, что они именно иначе движут­ся, стараются вывернуться, ускользнуть от Вас, проскочить рядом. Правь всегда стре­мится войти в суть факта, явления. Навь всегда стремится мимо них. Правь — суть, Навь — это образ. Добро и Зло, Правь и Навь — это не только два разных ис­точника, две морали, это два времени, два разных движения. Недаром люди с пато­логическими изменениями в психике, пре­ступники, лжецы, извращенцы имеют со­всем другие глаза, чем нормальные люди. Глаза — это не только индикатор мора­ли, но и индикатор времени. Глаза Нави и Зла — это глаза тех, кто живёт в дру­гом мире и другом времени, и они сами прекрасно знают об этом.

В новейшее время грандиозное сме­шение Добра и Зла началось со вре­мен Французской революции, именно тогда возник патологический лозунг «свобода, равенство, братство», соеди­нивший три совершенно несовместимых понятия. Именно с этого времени ци­вилизованное человечество и заболе­ло болезнью «Алисы в Зазеркалье», пе­рестав понимать, где Правь, а где Навь.

На классическую традиционную ка­тегорию свободы навесили то, к чему она никогда не имела никакого отно­шения. Свобода с древнейших времен — это прежде всего свобода выбора, это свобода в индивидуальности, в не­похожести, неповторимости, возможно­сти пройти свой путь. Но совершенно очевидно, что в условиях равенства это­го не может быть. Когда все равны Вам в желаниях, возможностях, правах и обя­занностях, когда все стремятся занять Вашу же экологическую нишу, когда все считают Вас себе ровнею и принужда­ют поступать так же, о какой свободе может идти речь?

Свобода — это неравенство. Именно так понимали её все традици­онные общества. Это свобода быть ца­рем, жрецом, воином и, наконец, свобода быть рабом. Если во время боя враг окружал славян-язычников, то они пред­почитали смерть в бою плену, потому что в соответствии с метафизическим учением язычества человек в загроб­ную жизнь уходил, сохраняя свой граж­данский социальный статус. Порабо­щённый уходил в мир иной рабом. Не­покорённого же и павшего в бою ожи­дали почести и пир с равными ему ге­роями. Свобода — это свобода выбо­ра между различным, это священное право на индивидуальность, неповтори­мость, это желание жить по-своему, по­этому свобода — это неравенство. Любая форма равенства искореняет свободу. Равенство не терпит разных, ему нужны одинаковые, в этом его объе­диняющая суть, и только неравные сво­бодны каждый по-своему.

С братством всё обстоит ещё хуже.

Свобода — это не только свобода лю­бить, но и свобода ненавидеть, это сво­бода выбирать себе друзей и идеалы по своему усмотрению. О какой же сво­боде, позвольте спросить, может идти речь, когда всех дефективных, гадких, из­вращенных и просто несимпатичных мне людей я должен считать братья­ми? Когда я и в самом деле должен возлюбить врага своего? Во имя какой •такой свободы? Кроме того, братья все­гда имеют разный возраст, кто-то из них младше или старше, и кто-то кому-то неминуемо должен подчиняться по стар­шинству. Здесь также нет свободы.

Если же это не родные братья, а дво­юродные или троюродные, то они вовсе не равны Вам по крови.

Классическая триада вселенской мо­рали выглядит так: «СВОБОДА, НЕРАВЕН­СТВО, РАЗДЕЛЕНИЕ». Это и есть Тради­ция.

Те, кто говорят о свободе, равенстве и братстве, просто не понимают, что го­ворят это в привычном автоматизме, опьяненные навьими чарами. Всё это профанация классических ценностей.

Теперь обратимся к вопросам евге­ники, или расовой гигиены. Евгеника выделилась в самостоятельную науку в конце XIX века, однако евгеническое мышление и даже евгенический подход к обществу существовали всегда. И если свобода личности была воспета в древнейших эпосах и первых письмен­ных памятниках человечества, то и ев­генические предписания встречаются в них с той же самой незапамятной поры.

Строгие указания по выбору парт­нёра для брака присутствуют во всех религиях: от примитивных племенных анимистических культов до универсаль­ных мистических мировых доктрин. По­жалуй, ни один историк не возьмёт на себя ответственность объявить перво­го на земле евнуха и первого много­женца — они существовали всегда. Эти методы искусственного принудительно­го отбора существуют столько же, сколько и людской род. Ограничивать возможности воспроизводства потом­ства одних и стимулировать деторож­дение у других — подобный здравый евгенический взгляд на общество был присущ представителям всех рас и на­родов. В Спарте дефективных детей сбрасывали со скалы; в Древнем Риме родителям разрешалось по закону уби­вать уже родившихся детей, если они были нежеланны или если экономичес­кие факторы не позволяли заниматься их воспитанием. И именно Древнему Риму мы обязаны распространением контрацепции как механической, так и химической. В комментариях на зоро-астрийскую Авесту присутствуют целые трактаты о ритуальном убийстве гомо­сексуалистов, ибо этот грех считался са­мым страшным в религии персов. Есть также в зороастризме целые трактаты по физиологии, позволяющие чётко оп­ределять, какие увечья являются наслед­ственными, а какие нет. Царский пото­мок в Иране не имел права наследо­вать трон, если при рождении на его теле обнаруживались следы генетичес­кой дегенерации, что означало влия­ние демонов. Отклонения могли начать проявляться и в более зрелом возрас­те, однако жёсткий вердикт жрецов, на­блюдавших за здоровьем царя, был бы тем же. Судьба последнего наследни­ка Романовых — Алексея — в зороас­тризме была бы предопределена, ибо гемофилия входит в перечень первых и явных признаков вырождения. В Древ­нем Египте в коллегии жрецов при фа­раоне состоял специальный жрец, в чьи обязанности входил контроль мужских способностей самого фараона — «сына Бога Солнца — Ра», и если он оказы­вался уже не способен к исполнению этих естественных мужских функций, следовала его отставка с назначением нового преемника верховной власти. Климакс влияет на разум владыки и спо­собен негативно сказаться на судьбе всего народа: от высших сановников до последнего раба, что недопустимо. Фи­зически неполноценные не имеют пра­во управлять физически полноценны­ми. Вот какое было традиционное пред­ставление древних о свободе личнос­ти и расовой гигиене, которые всегда мыслились как неразрывные понятия.

Даже раб должен был быть избавлен от капризов климактерического влады­ки. Невольно вспоминается Политбю­ро ЦК КПСС времён Брежнева и как результат — историческое название це­лого периода нашей жизни — «зас­той». Вспомните фильм «Спартак», в котором показано, как рабам-гладиато­рам на ночь перед смертельной схват­кой выдают женщину. Именно таково было представление о свободе лично­сти и расовой гигиене в Древнем Риме. Ты не равен нам, ты не свободен, ты раб, но мы не отнимаем у тебя права быть мужчиной, также как не отнимаем у тебя права победить в гладиаторском бою и получить свободу. Вот какова была логика античного патриция, на­блюдающего с трибуны за кровавыми схватками. Свобода — это неравенство.

После этого нужно вспомнить со­ветскую армию первой страны победив­шего социализма, взявшего на воору­жение бредовый лозунг «Свобода, Ра­венство, Братство», в которой молодым солдатам подливали бром в кисель, что­бы мужские потребности не отвлекали от политзанятий в ленинской комнате. Здесь, как мы видим, совершенно иное, с точностью до наоборот, представле­ние о свободе личности и расовой ги­гиене. На социалистическую свободу здесь легко навешивается монашеский идеал равенства и братства идеологи­зированных холопов-импотентов.

Свобода, Неравенство, Разделение — только таким может быть традицион­ное представление о жизни и обществе полноценного человека, все остальное — навьи чары размытого архетипа.

Свобода личности всегда была клю­чевой темой лучших умов человечества, но она, как это ни парадоксально, не­избежно упиралась в вопросы евгени­ки. Вот что писал древнегреческий фи­лософ Платон, чьё влияние на мировую философию огромно до сих пор: «Го­сударственный муж, желающий добить­ся улучшения породы своего народа, должен брать пример с пастуха, жела­ющего поднять породу своего стада. Пастух начинает с чистки стада — с уда­ления всех плохих и слабых экземпля­ров». Как видим, певец высших форм человеческой трансценденции, один из первых умов человечества всех времен и народов, повлиявший на ход разви­тия мировой философии и заложивший основы христианского учения о душе, рассуждал как простой зоотехник. И именно в этом его величие.