Падёт туманная завеса,

Жених сойдёт из алтаря,

И из вершин зубчатых леса

Забрезжит брачная заря.

А.Блок

Идеолог французских «новых пра­вых» Ален де Бенуа пишет: «Истин­ный консерватор... признаёт необхо­димость исчезновения старых, отжив­ших форм, но он знает так же, что подлинные ценности бессмертны и всегда снова появляются на поверх­ности, хотя и в иных формах. Ис­тинный консерватор всегда револю­ционен». Это высказывание, относя­щееся к Мюллеру ван ден Бруку, вполне приложимо и к имени Кон­стантина Леоньтева, который, пре­зрев охранительные штампы своего времени, дерзнул определить гряду­щий социализм как возможность «новой формы феодализма», т.е. как возможное второе рождение консер­ватизма, его наиболее полное и бес­компромиссное воплощение. И если для Мюллера ван ден Брука харак­терно сочетание «традиционных ценностей — «государство», «на­ция», «иерархия», «духовность» и т.д. — и ценностей «социалистичес­ких» — «социальная справедли­вость», борьба против «капиталис­тического угнетения» и «процентно­го рабства», «этика труда», то К.Леонтьев, пожалуй ещё более «аван­гарден» соединяя самодержавие и «пламенную мистику» с социализ­мом и видя в будущем русского Царя во главе социалистического движе­ния. В этом, отмечает Ален де Бе­нуа, «состоит суть Консервативной Революции как преодоления проти­воположностей, как «третьего пути», как героического взлёта националь­ной истории над роковой дихото­мией социально-политических анти­тез». («Элементы» №3) О том, насколько проницателен ока­зался К.Леонтьев, красноречиво го­ворит феномен Иосифа Сталина. Ра­зумеется, Сталина нельзя рассматри­вать как полное исполнение леонтьевских пророчеств, как факт состояв­шегося консервативно-революционно­го (национал-революционного) проры­ва. В Сталине этот прорыв только на­мечен. Сталин для нас — это не то, что было, а прообраз того, что ещё должно быть. Это имя — указание на пока не реализованную национальную возможность, исторический прорыв, «третий путь».

Детище Сталина — советский соци­ализм («советизм»), несмотря на так и не изжитые до конца космополити­ческие, марксистско-ленинские свои аспекты, в огромной мере подтвердил Леонтьева с его идеей «феодализма будущего». В громадной степени «со­ветизм» представляет собой утриро­ванное, сгущённое выражение сверх­исторической сущности России, её ар­хетипа. Речь идёт о таких качествах «советизма» как Империя, «командно-административная», распределитель­но-опекающая, общинная система, здо­ровая, народная трудовая мораль и, на­конец, прикровенный, но явно разли­чимый в позднем Сталине «византизм», пафос Третьего Рима как ох­ранительной мировой оси. (В.Алексе­ев, рассказывая о Сталине времён борьбы с «космополитами», пишет, что по замыслу вождя русский народ «должен был стать основным этносом, сплачивающим все народы СССР и стран народной демократии, которые объединившись, остановят продвижение атлантической цивилизации и вы­ступят против иудейско-католического влияния в мире. В то время Сталин, видимо, окончательно переходит к мистическому, может быть, даже сак­ральному пониманию миссии России в мире, своей роли в этом иррацио­нальном процессе». («День», N8/88)). Именно эта почвенная — и основная! — часть советского наследия, с 1985 года искореняемая агентами «ново­го мирового порядка», и есть нерас­крытый пока потенциал консерва­тивно-революционного прорыва, ос­нова для леонтьевского броска в но­вый консерватизм, в новую империю.

Именно это содержание с поисти­не леонтьевским дерзновением раз­глядел в «советизме» Жан Тириар. А.Дугин отмечает: «Уйдя от верной, но несколько абстрактной форму­лы «ни коммунизма, ни капитализ­ма», свойственной национал-рево­люционерам Европы с 60-х годов, Тириар окончательно остановился на формуле «Евросоветская импе­рия», выбрав не столько коммунизм, как абстрактное экономико-полити­ческое учение, сколько «советизм» — конкретную реализацию социа­лизма в России (выделено мной — А.Ш.). Тириар ощутил в советской (по сути, сталинской) империи един­ственный в современном мире оп­лот и возможный источник живого консерватизма, парадоксальным об­разом свидетельствуя о России как об Удерживающем и подтверждая мысль Леонтьева о социализме — «новом феодализме».

Мысль о «советизме» как о кон­кретной основе нашего «третьего пути» приобретает сегодня в России основное значение. Дело в том, что сегодня Русские националисты ста­ли, наконец, обладать нормальной информацией о фашистской Италии, Третьем Рейхе, о русском национал-революционном движении 20-30-х го­дов, центральной фигурой которого был, несомненно, К.Родзаевский. Все это отлично, однако мы, русские на­ционал-революционеры последнего призыва, должны твердо помнить, что современный мир бросает нам вызов, требующий нового ответа, в частнос­ти, более радикального в вопросе со­циальной правды, в отношении к ка­питализму, к рыночным «ценностям», к масштабам допустимости частной собственности. С этой точки зрения национал-революционные программы 20-х, 30-х, 40-х годов представляют собой ограниченно-буржуазные вари­анты (так например, русские фашис­ты в аграрном вопросе стояли на впол­не либерально-столыпинских позици­ях, что, впрочем, можно понять как реакцию па преобладавшие тогда реп­рессивно-космополитические черты советской системы). Сегодня в Наци­ональной Революции окончательно нет места буржуазности и стяжатель­ским началам. Сегодня, когда рыноч­ные и частнособственнические прин­ципы окончательно утвердились как неотъемлемая и важнейшая часть от­вергаемого нами современного мира, национал-революционеры должны за­нимать бескомпромиссную антиры­ночную, антикапиталистическую, антистяжательскую позицию — во имя истинно-консервативного Поряд­ка. И вообще, принцип частной соб­ственности отнюдь не является неотъ­емлемым компонентом консерватив­ной системы ценностей, которая имеет лишь две постоянные со­ставные: Сакральность и Иерар­хия. Как показывает пример Сто­лыпина, частная собственность может играть и траст либераль­но-разрушительную роль. Ещё Н.Данилевский писал,что жела­ние разрушить общину «не мо­жет бьпъ названо желанием консервативным». Понятно, что речь идёт не о каком-либо духовном компромиссе с «левой» (в ее ате­истическом, интернационалист­ском, прогрессистском значе­нии), а о национал-революцион­ном, по-леонтьевски парадок­сальном прорыве к первоздан­ной чистоте истинно-правого идеала. В свете сказанного ясно, что в наше время Национальная Революция оставляет место, в лучшем случае, лишь для огра­ниченной, мелкой частной соб­ственности и уж во всяком слу­чае не на землю. Разумеется, та­кой радикальный экономический «советизм» отпугнёт «предпринимателей-патриотов» С их культом Столыпина и идеями «национальною капитализма». Но Россия принесла та­кие жертвы ради того, чтобы оконча­тельно отрешиться от падшего совре­менного мира, с его капитализмом и властью денег. Пройдя страшное, но промыслительное очищение и выправ­ление огнём, Россия стала окончатель­но невосприимчивой к стяжательской скверне, к капитализму — как пря­мому порождению эры нигилизма. Пора освободиться ог мелкотравчатых иллюзий, что предприниматели спа­сут Россию. Нужен герой и труже­ник, а не благостный столыпинский собственник, «гарант стабильности», по сути далёкий от Традиции и впол­не вписывающийся в «новый мировой порядок». Парадокс: советский кол­хозник, хотя и на бессознательном уровне, ближе к Традиции, чем меч­та ельциноидов — фермер-отрубник; колхозник ближе к «универсально-крепостному», «московскому» архе­типу русского государства — госу­дарства «всеобщего тягла и службы».

Стремление к социальной правде — не плод кабинетных учений, оно почвенно, национально, особенно в Рос­сии. Ключевое значение сегодня при­обретает органическое единство, жи­вой синтез национального и сопиального идеалов. И что важно, со сторо­ны коммунистов — патриотов, причём именно из народных слоев, не свя­занных с гнилой номенклатурой КПСС, появляются обнадёживающие сигналы такого рода. Так, рабоче-крестьянская газета «Дело» (№1/ 3,1993) пишет о необходимости со­четания «рабочих, национальных и сталинских принципов». Показатель­но, что не упомянуты принципы ле­нинские! Жизнь требует от патрио­тического посткоммунизма оконча­тельно и открыто порвать с Марксом и Лениным, с тяжким космополити­чески-масонским идеологическим шлейфом и столь же окончательно по­вернуться к Сталину — к немарксист­скому, национальному, имперскому социализму. «Что касается социализ­ма, — говорил Муссолини, — это может бьпъ, например, антимарксист­ский, и национальный социализм. Миллионы тружеников... осуществят синтез двух антитез: класс и нация». Надо понять: Россия одинаково не примет и рыночно-капиталистического Мамону, и интернационально-ате­истическую «марксятину» — как две стороны одной шестиконечной меда­ли.

Словосочетание «национальный со­циализм» неизбежно заставляет вспомнить о Третьем Рейхе. Скажем сразу, мы не собираемся испуганно открещиваться от всего германского опыта «третьего пути», страшась пу­гала нюрнбергского судилища. Но также необходимо подчеркнуть, что любой национал-революционный опыт других европейских стран встре­чает у нас не только сочувственное, но и критическое осмысление, и ин­тересует нас не как готовый образец, а лишь в качестве сопутствующего ма­териала. Так, в частности, неприем­лем для нас материалистический ра­сизм розенберговского типа, а также определённые антихристианские мо­тивы германского национал-социализ­ма. Вообще же наибольшую актуальность для нас представляет не классическая НСДАП, а оппо­зиционный штрассеровский на­цизм, в частности, в силу его большей социальной радикаль­ности. Характерна эмблема штрассеровцев: скрещенные Меч и Молот — символ соеди­нения нациоиально-традиционалистских и социально-трудовых начал. Но в главном, Русский Национальный социализм должен произрасти из русско­го, православного корня. Этот корень — идеи Леонтьева, ев­разийцев, Н.Устрялова, черно­сотенное движение начала века, русское национал-революцион­ное движение 20-30-х годов (ВФП. РОНД, младороссы и др.), наконец, сталинский «на­ционал-большевизм».

Стремясь наиболее ёмко вы­разить свой представление о ха­рактере и стиле будущего строя в России, я ранее широко упот­реблял выражение «русский Франко», видя во франкизме наиболее близкий России вари­ант. Надо признать, что это выраже­ние было весьма неточным. Когда-то П.Сувчинский писал: «Далеко назад и далеко вперед, но не в коем случае не к близкому прошлому — вот куда должна звать будущая русская «ре­акция!...» Так вот, Франко в огром­ной степени символизирует собой типичного «белого» генерала-дикта­тора, староконсервативного патриота. который возвращает страну большей частью к «близкому прошлому». В спектре современных русских патри­отических движений этот тип пред­ставлен НПФ «Память» Д.Васильева, желающей вернуться на столыпинские рубежи 1913 года. (Весьма показательно, что Васильев, сторонник «на­ционального капитализма», на апрель­ском референдуме 1993 года встал на сторону Ельцина, знаменуя этим пол­ный провал современного русского староконсервативного сознания.) И не случайны расхождения Франко с на­ционал-революционной Испанской фалангой2, (см. брошюру «Консерва­тивная Революция в Испании» П.Тулаева.).

Франко — это староконсервативная, авторитарно-буржуазная модель, близ­кая к модели национальной диктату­ры И.Ильина. Это, условно говоря, модель «Национального возрожде­ния». Для нас же актуален, образно говоря, К.Леонтьев — модель «Наци­ональная Революция». Нет, не «рус­ский Франко», а «русский Сталин» — так скажем теперь. Речь идёт не о банальной реакции, не о плоской контрреволюции, движимой носталь­гией, а о прорыве в новое националь­но-державное качество, в «небыва­лое»; более того: о попытке герои­ческого преодоления апостасийного конца Истории, и тут нужен «гений поступка», «мощный властелин судь­бы», национал-революционный Пётр — «большевик по энергии и нацио­налист по убеждениям», а не просто «белый генерал» охранитель, «спаси­тель России». Необходимо решитель­но расстаться с сознательным или бессознательным стремлением вер­нуть некую оставшуюся в прошлом Россию. Невозможно вернуться на прочитанные страницы истории. И, главное, не надо стремиться туда, к той России, от которой нас промыслитсльно отделяет огненная полоса очищения. Оставим ностальгию по осётрам и «серебряному веку», вздо­хи и ахи по поводу столыпинских ре­форм, все эти «если бы» да «кабы» «просвещённому патриоту» Говорухи­ну. Речь должна идти не о реставра­ции Петербургской или даже Москов­ской России, не о повторении ветхих и частных форм, но о прорыве к пер­вообразу, к архетипу России, о во­площении Вечного в новых формах («далеко назад и далеко вперед»). Не о возрождении России надо говорить, а её рождении, самообретении, крис­таллизации, максимальном саморас­крытии. Русский национальный соци­ализм — это собирание в фокус все­го русского исторического пути — ради пути дальше. Это воля к Сверх­россии — синтезирующей «далеко на­зад» и «далеко вперед», узнаваемой и «небывалой» одновременно. «Идеи, укоренённые в наших древнейших традициях в сочетании со сверхсовре­менным пониманием целей, которые мы перед собой ставим...» — это оп­ределение «германского социализма», данное Мюллером ван ден Бруком, «срабатывает» и в нашем случае. И если, скажем, испанский фалангизм связан, хотя и опосредовано, с идеа­лом Испанидад, а германская Наци­ональная революция — с идеалом Третьего Рейха, то русский сверхнациональный социализм коренится в идеале Третьего Рима, представляя собой его радикальную, «современ­ную» проекцию. Итак ясно, что гово­ря о социализме, мы подразумеваем не эгалитарно-атеистическое бытоулучшительство «ради спасения живо­тишек» (Достоевский), не прогрессистско-утопическое шествие к интернациональному «земному раю», короче, не «башню вавилонскую». Мы понимаем национальный социа­лизм как авангардное воплощение национального архетипа, укоренённого в Горнем, Небесном. Национальный социализм — это земная проекция «эфирной» идеи. Это характерное для истинного консерватизма стремление отразить на земле Горнюю Иерархию, Горний Порядок. Яркий пример та­кого стремления — старомосковский «универсально-крепостной» порядок, «государство боевого строя», полу­чающее вторую жизнь в «новом сре­дневековье» русского национального социализма, свободном от поверх­ностного архаизма, традиционном и «сверхсовременном» одновременно. Повторяем: не к «старому» устремлён русский национальный социализм, и не в «историко-материалистически» понимаемое будущее, а «Ввысь» (де­виз Ногинской фаланги).

Простите, могут сказать, мы видим в таком порядке лишь модернистский вариант иерархии, новое неравенст­во, где же тут собственно социаль­ность? Повторим: буквальная, «со­ветская» социальность должна был» воспринята русским социализмом в полном объёме. Отнюдь не из каких-то тактических, компромиссных соображении мы говорим о социально-экономической справедливости. От­нюдь не в качестве пропагандистско­го довеска (в духе марксистской де­магогии) используем мы понятие «тру­довая империя». Сегодня, в конце двадцатого века, ясно: национальное не может быть в совершенстве рас­крыто без полноты социальной спра­ведливости. Русский национальный социализм, оставаясь идеологией под­черкнуто иерархической, при этом, упраздняя «роковую дихотомию соци­ально-политических антитез» ради­кально вмещает в себя весь объём «советистской» социальности, вообще весь дух традиционной русской об­щинной солидарности и опеки.

Уже давно на патриотических ма­нифестациях соседствуют чёрно-жёлто-белые имперские и красные со­ветские знамена. Многие «фундаменталисты» тяготятся этим сочетанием, поверхностно усматривая в нем все­го лишь некий курьёз, временный так­тический компромисс. «Упёртые» белые, «упёртые» красные не видят то, что «перед носом»: сама несводи­мая к схемам «живая жизнь», соче­тая эти флаги, указывает нам, что пришло время великого историческо­го синтеза, органического единства национального и социального идеалов. Национальное должно отныне раскры­ваться ещё и как социальное, а соци­альная правда должна слиться с прав­дой национальной, стать частью на­ционального идеала (да так, собст­венно, в России всегда и было). Се­годня, в эпоху активного (и справед­ливого) отторжения большевизма в его безбожно-космополитическом ас­пекте, крайне важно осознавать промыслительное, национально-религиоз­ное значение 17-го года. Разумеется, речь не идёт о каком-либо духовном компромиссе с «Октябрем». Однако одной из самых серьёзных опаснос­тей для русского национального дви­жения сейчас является шаблонная, прямолинейная «белогвардейщина» с её нафталиновым антикоммунизмом, обращённая в идеализированное прошлое и огульно вычеркивающая из нашей истории годы «совдепии» как безнадёжно пропащие и враждебные всему русскому. Ещё евразийцы пред­упреждали: «Страшно подумать, что подлинное национальное вдохновение, которое рано или поздно пробудит всю Россию, может быть сведено к общим политическим шаблонам и реакционному формализму». Между тем, эти опасения подтверждаются: появились шаблонные монархисты, шаблонные черносотенцы, навсегда оставшиеся в атмосфере чайных Сою­за Русского Народа, шаблонные бе­логвардейцы (типа С.Волкова), «пещерно» пламенеющие шаблонной (ныне официально поощряемой) не­навистью к «коммунякам», - кстати сказать, порой гораздо более «почвен­ным», органичным, жизненным, чем адепты костюмированного «нацио­нального возрождения», облачённые в «самопальные» золотые погоны или смазные, нарочито «кондовые» охотнорядские сапоги.

В мощном выбросе исторической энергии, произошедшем в октябре 1917-го, очень важно увидеть не толь­ко разрушительное начало. Потоком энергии, освобождённой революцион­ной катастрофой, Россия была суро­во, но и промыслительно брошена к себе самой, к своему «универсально-крепостному», «московскому» архе­типу. Часто упрекают последнего рус­ского Государя за то, что правитель­ство одним массированным репрес­сивным ударом не покончило со сму­той — как в лице откровенно бан­дитских партий, так и в лице думско­го «профессорского» масонства. По­добных критиков, страдающих исто­рической близорукостью, уместно спросить: а что, собственно, надо бьшо спасать? Россию 1913-го, на­сквозь проеденную буржуазностью и нигилизмом? Латать изношенные «мехи» империи, уже не имевшей «ка­кой-то органической опоры, убежцающей воли и увереннос­ти в себе» и фатально спол­завшей к февралю? Россия в лице Императора избрала дру­гой путь, войдя под знаком Ог­ненного Креста (Свастики), на­чертанного рукой Государыни в Ипатьевском доме, в очисти­тельный огонь — ради осво­бождения от ветхости и крис­таллизации в Сверх-Россию. Исторический взрыв октября 17-1-0 года парадоксальным об­разом придал России фаталь­ную устремлённость к себе — «небывалой», к России-макси­муму. Он необратимо усилил её сущностные, архетипические черты, после чего Россия застрахована от возвращения к себе - ветхой, от забвения мис­сии Третьего Рима и от какой-либо интеграции в «мировое сообщество». (Посмотрите как вязнут, глохнут, отторгаются русским орга­низмом демократические, рыночные и прочие реформы). «Потрясение ре­волюции сообщило России величай­ший разгон, зарядило её стремитель­ной и тяжёлой инерцией, одновремен­но злой и положительной. Реакция должна это движение подхватить и ди­намически утвердить себя, заменив ис­ступлённый фанатизм интернациона­ла страстью и творческим самона­чальным идеалом русской веры, куль­туры и державпости» — писал П.Сувчинский. «...В сокрытых пока ещё глубинах русская революция, конеч­но, таит какое-то зерно националь­ного гения, которое только в буду­щем, при счастливых обстоятельствах сможет дать свои плоды, которые, может быть, окупят все зло насилия и мерзости революции» Итак: мало осознать 1917-й год как националь­ное грехопадение и возмездие — надо осознать его и как залог будущего, залог «небывалой», качественно но­вой России.

«Зерно национального гения» ясно угадывается и в жажде нового нацио­нального качества, новых далей (будетляйстве Хлебникова и Маяковско­го, скифстве Блока, космизме Есени­на), в новом, обострённом революци­онном антизападничестве и мессиан­стве, а также в очень русском тоталь­ном отрицании власти денег. Именно это глубоко почвенное (а не классо­вое) неприятие господства «золотого тельца» бродит сегодня в рядах «Тру­довой России», РКРП и других пат­риотических коммунистов.

Сам красный цвет сегодня наполня­ется новым, почвенным, сакральным смыслом. Теперь это уже не цвет «классовой ненависти», а цвет гряду­щей национальной зари, цвет - пред­ощущение будущей «небывалой» Рос­сии, России Полноты, России Синте­за. Вновь встает перед нами образ: Красный Конь, омытый водами вре­мени, и восседающий на нём новый Русский Адам.

Плод, который окупит всю тяжесть нашего исторического пути, «насилия и мерзости революции» — это вели­кая Идея Синтеза, открывающая че­ловечеству путь «за горизонт», в но­вый мир; упраздняющая «дихотомию антитез», сводящая полюса нацио­нального и социального. Предчувст­вие рождения этой Идеи выражено в замечательных словах Муссолини, ко­торые с удовольствием цитировал «на­ционал-большевик» Н.Устрялов: «Мы имели счастье пережить два истори­ческих опыта: русский и итальянский. Старайтесь же изучать, нельзя ли из­влечь синтез из них. Нельзя ли не ос­танавливаться на этих противополож­ных позициях, а выяснить, не могут ли эти опыты стать плодотворными, жизненными, и дать новый синтез по­литической жизни?» (1924). Именно Россия с её «крайностями», широтой, непредсказуемостью, месси­анством способна на рождение Гло­бальной Идеологии, выраженной в формуле «духовно-политически спра­ва, социально-экономически слева». Русское сознание всегда без усилия вмещало в себя образ этой идеологии с её головокружительной амплитудой — от монархизма до социализма. Выше мы уже цитировали реплику о будущем русском Царе во главе социалистического движения. Автор этих слов, К.Леонтьев, не является неким причудливым злаком на ниве русской мысли. Спустя десятилетия после него, опираясь на свои живые впечатления от революции, М.Воло­шин писал: «Социализм тщетно ищет точки опоры, чтобы перевернуть со­временный мир. Теоретически он её хотел найти во всеобщей забастовке и в неугасимой революции. Но и то, и другое — анархия, а социализм сгущённо-государственен по сущест­ву. Он неизбежней логикой вещей будет приведён к тому, что станет искать её в дикта­туре, а после — в цезаризме. Более смелые теоретики соци­ализма уже поняли это. Так, Жорж Сорель, (...) продвинув­шись ещё левее синдикалис­тов, стал роялистом. Монар­хия с социальной программой отнюдь не есть абсурд. Это по­лшика Цезаря и Наполеона III. Прудон, поддерживая послед­него в первые годы Империи, был логичен, как всегда. Все очень широкие демократичес­кие движения, ведущиеся в им­перском и мировом масштабе, неизбежно ведут к цезариз­му. Для русского самодержа­вия, только временно забыв­шего революционные тради­ции Петра, отнюдь не бу­дет неприемлима самая крайняя социалистическая про­грамма (выделено мной — А.Ш.)». Тут кстати упомянуть любопытные слова Петра I о С.Разине, приведён­ные в книге ген.Краснова «Казачья самостийность»: «Жалко — сказал Государь,— что не умели тогда из Сте­пана Разина сделать великую госуда­реву пользу, и жалко, что он не в моё время». «Я думаю, — заключает М.Волошин,— что тяжёлая и крова­вая судьба России на путях к Граду Невидимому проведет её ещё и сквозь социал-монархизм, который и станет ключом свода, возводимого тепереш­ней гражданской войной». Не успели просохнуть чернила, которыми были написаны эти страницы, как в Рус­ском Зарубежье возникло просталинское движение младороссов, провоз­гласившее лозунги «Социальная мо­нархия», «Царь и советы». Кстати от­метим, что советы с их почвенной, земской, русской природой не имеют ничего общего с западным парламен­таризмом (их не собирались ликви­дировать даже непримиримые русские фашисты Родзаевского). Сегодня со­веты — одна из последних почвен­ных структур, вызывающая дикую ненависть реформаторов. Завтра сове­ты, сформированные на основе прин­ципов внепартийности и националь­но-пропорционального представи­тельства — становой хребет русско­го национального социализма.

Идеи, сформулированные в при­ведённом волошинском пассаже, от­нюдь не являются отвлечёнными схе­мами чудаков-интеллектуалов или до­стоянием необычных политических партий. Это воистину голос почвы, некий алгоритм национального созна­ния. Обратимся к достаточно извест­ному эпизоду (из дневника З.Гиппи­ус), который, как правило, рассмат­ривается лишь в качестве курьёза или примера духовного извращения: «1917, ноября 18. Сегодня в [Петро­павловской] крепости [И.И.] Манухин [деятель Красного Креста] при комис­саре-большевике Подвойском разго­варивал с матросами и солдатами. Матрос прямо заявил:

— А мы уж Царя хотим...

— Матрос! — воскликнул бедный Ив.Ив. — Да вы за какой список го­лосовали?

— За четвёртьй (большевицкий)

— Так как же?..

— А так. Надоело уже всё это... Солдат невинно подтвердил:

— Конечно, мы Царя хотим... И когда начальствующий большевик крупно стал ругаться,— солдат вдруг удивился с прежней невинностью:

— А я думал, вы это одобрите». (см.,«Россия перед вторьм пришест­вием», М.,1993).

Вдумаемся. Простые русские люди увидели в большевицкой программе выражение своих глубинных царист­ских устремлений. Совершенно орга­нично большевицкий социальный ра­дикализм соединился в сознании мат­роса с упрямым рефреном: «Царя хо­тим». И при этом ни о какой частной собственности наш монархо-большевик не вспоминает. И повторяем, речь Идет не о курьезе, не о вывихе созна­ния, а о конкретном проявлении по­чвенного, народного, можно сказать, инстинктивного консерватизма — простого, сильного, цельного — в ко­тором есть Царь, но нет частной соб­ственности. Когда-то Ленин, очевид­но завидуя первобытной мощи «му­жицкого демократизма» черносотен­ства, выделял как достоинство про­стоту большевицкой идеи: «Советы и коммунизм — просто.» (М.Горький, «В.И.Ленин»). Однако в реальности в глубинах сознания тысяч матросов и солдат коренилась идея ещё более «простая» — «хлеба проще, рельс прямей» — «Царь и советы». Боль­шевизм стал для них формой искон­ного консерватизма. «Мы социалис­ты, ибо мы консерваторы» — так можно выразить стихийную идеоло­гию этих масс. Эти солдаты и матро­сы поднимали в красных частях вос­стания «за большевиков и против ком­мунистов», уничтожая евреев-комис­саров; они поставили у кормила влас­ти великого Сталина; на гребне их ре­ликтовой, освобожденной револю­цией, энергии, не иссякшей и сегод­ня, поднимется будущая, «небывалая» Россия.

Такой консерватизм восходит к глу­бочайшим архетипам Священного Порядка. Его воплощение мы видим в цивилизациях древности, которые демонстрируют нам тот же «монархо-большевизм», что и упомяпутый выше русский матрос: с одной сто­роны, сакральная единоличная власть, с другой — прямо-таки большевицкая социальность с ограничением или почти полным отсутствием частной собственности и господством собст­венности государственной (царской), государственный контроль и распре­деление.3

Это ещё раз красноречиво говорит о том, что принцип частной собствен­ности не является изначальным и обя­зательным компонентом консерватив­ной системы ценностей. В архетипе Священного Порядка национальное (традиционалистское) и социальное едины. Это позднее они, следуя логи­ке пораженного грехопадением мира, расщепилась на самостоятельные и даже взаимно враждебные начала. Так, социальное начало, обезбоженное и космополитизированное, пре­вратилось в разрушительную, энтро­пийную силу, а собственно консерва­тизм, ослабленный и деформированный отсутствием социального компо­нента, выродился в рефлекторное, не­творческое охранительство. И толь­ко в XX веке была предпринята ре­шительная попытка воссоединить «ди­хотомии», прорваться к первообразу, к полноте консервативного идеала (речь идет о европейском фашизме, Рейхе и «сталинском национал-соци­ализме» — определение Троцкого).

Однако, главные, решающие шаги на этом великом пути ещё впереди. Недалекие либеральные политологи с петушиным пафосом пишут о якобы противоестественности «компании» националистов и коммунистов: «Можно воскресить историю Европы, Америки, всего мира, но мы вряд ли найдем нечто подобное. Это явно плод мутаций». («Сегодня», 10 августа, 1993 года) Между тем, как раз если воскресить историю «всего мира» — и древнюю, и новейшую — мы обна­ружим длюшый ряд примеров орга­нического, почвенного единства на­ционального и социального. И про­тивоестественная, для убогого либе­рального сознания, «компания» — от­нюдь не абсурд, а конкретное свиде­тельство о народном стремлении до­стичь Первообраза консерватизма, Архетипа Священного Порядка. Это не мутация, а живой синтез. «По­свящённые» демократы, типа А.НЛ-ковлева, в отличие от «профанов», прекрасно понимают органичность этого процесса и что он значит для «нового мирового порядка» — пото­му и запущен нарочито устрашающий жупел — «красно-коричневые». А «процесс пошёл» не только в России, что лишний раз подчеркивает его объ­ективность. «Красно-коричневые во Франции» — с явной тревогой возглашает антирусская «Русская мысль» (22-28 июля 1993 г.), по­ясняя, что «во Франции, как и в России, возникает, казалось бы противоестественный — а на са­мом деле весьма естественный (верно!—А.Ш.) альянс крайне правых сил с коммунистически­ми... на почве неприятия умерен­но левых, главным образом соци­алистов, равно как и умеренно правых, а так же на почве ярого антиамериканизма и антисиониз­ма...» В свою очередь «Куран­ты» (10 апреля 1993г.), разумеет­ся с характерными «жёлтыми» ужимками, сообщают: «И в Ита­лии непримиримая оппозиция, стремясь свалить правительство, пускается во все тяжкие. Особен­но усердствуют право-левые экстремисты-маргиналы. В одной уп­ряжке частенько оказываются чле­ны социального движения, прямо­го наследника партии Муссолини (речь идет об Итальянском соци­альном движении — А.Ш.), и ле­ваки из партии коммунистическо­го возрождения. Во всяком случае, постфашисты регулярно приглашают крутых коммунистов на свои «народные гуляния»».

Но вернёмся в Россию. Упомяну­тый выше материал из «Русской мыс­ли» сопровождён в качестве эпигра­фа словами ЭЛимонова: «На барри­кадах, плечом к плечу с новыми то­варищами по оружию...» Спустя со­всем немного времени эта метафора стала реальностью: в первую же ночь обороны Дома Советов осенью 1993-го на баррикаде в Глубоком переул­ке развивались рядом красный флаг и знамя с Кельтским Крестом. Итак, грядёт Консерватизм. Консер­ватизм как Революция. И мало ска­зать, что он будет социальным. И ска­зать, что он будет социалистическим — тоже мало. Отныне истинный кон­серватизм обречён быть большевицким. Большевицким «по энергии». Большевицким в смысле радикальнос­ти отрицания современного мира с его «общечеловеческими ценностями». В смысле непримиримости к власти де­нег, к власти Мирового ростовщика. Истинный консерватизм несёт в себе сегодня мятежно-пролетарский пафос, отражённый в антиутопии ДЛондапа «Железная пята», повествующей о ра­бочей революции против всемирной олигархии плутократов — т.е. по сути против «мирового правительства». Борьба за освобождение социальное сегодня сознательно соединяется с на­ционально-освободительной борьбой против мирового «жида», поймавше­го мир в золотую банковскую сеть. Как отмечает Ален де Бенуа «с ка­питализмом надо вести отчаянную борьбу не потому лишь, что он «экс­плуатирует» трудящихся, но и пото­му, что он по своей природе являет­ся интернациональным и космополи­тическим». («Элементы», №4, 1993). Рабочий, заносящий молот над гади­ной современного мира — таков об­раз нового консерватизма.

Крайне важно осознать следующее. В общем, не так трудно преодолеть староконсервативные штампы. Гораз­до сложнее (и важнее) не позволить себе зациклиться на штампах «старо­фашистских» — т.е. на европейских консервативно-революционных фено­менах 20-30-х годов. Надо понять, что они представляют собой не идеал, а всего лишь частность, попытку, ва­риант. И абсолютизировать этот опыт, греметь «нордическим хламом» (вы­ражение Тириара) — ничуть не луч­ше, чем размахивать пыльными охра­нительскими знаменами времён Свя­щенного Союза.

В связи с этим представляет интерес следующее свидетельство. В своих мемуарах шеф германской разведки В.Шелленберг рассказьюает о любо­пытной беседе, состоявшейся между ним и известным Мюллером — шефом гестапо, который высказывает, в част­ности, такие мысли: «В учении нацио­нал-социализма (Мюллер имеет в виду современную ему гитлеровскую вер­сию) слишком много компромиссов и его идеи не могут возбудить такую веру (какую возбуждает коммунизм — А.Ш.). Идеи же духовного коммуниз­ма в состоянии это сделать. Комму­низму присуще твердо установленное отношение к жизни, которое отсутст­вует у большинства наших западных ин­теллигентов, исключая, возможно, не­которых эсэсовцев...» Очевидно, что Мюллер сознавал недостаточ­ность, неполноту европейской, в частности, германской консерва­тивно-революционной версии. Его взор обращен на восток, в сторо­ну наступающих русских армад. Он признаётся: «Сталин представ­ляется мне сейчас в совершенно ином свете. Он стоит невообрази­мо выше всех лидеров западных держав, и если бы мне позволено было высказываться по этому во­просу, мы заключили бы соглаше­ние с ним в кратчайший срок. Это был бы удар для заражённого про­клятым лицемерием Запада, от ко­торого он никогда не смог бы оп­равиться. Видите ли, говоря с рус­скими, всегда ясно, как обстоят дела: или они вам снимут голову или начнут вас обнимать. А эта западная свалка мусора всё тол­кует о Боге и других возвышен­ных материях, но может заморить голодом целый народ, если придёт к выводу, что это соответствует её интересам. Германия достигла бы гораздо больших успехов, если бы фюреру удалось проникнуть в са­мое существо этого вопроса.» По­нятно, что Мюллер говорит не о ком­мунизме как таковом, а о сталинском национал-большевизме (очевидна психологическая и идейная близость шефа гестапо к штрассеровскому направле­нию и особенно к германскому нацио­нал-большевизму Никиша с его тоталь­ным антикапитализмом и русофилией). Мюллер, несомненно, видит ущерб­ность воплощения принципов Консер­вативной Революции на западной поч­ве — слишком выхолощенной, лживой, буржуазной, — и при этом ощущает, что идеалы, вдохновившие Европу на восстание «против современного мира», гораздо ближе к осуществлению в ста­линской России, под личиной комму­низма, За словами Мюллера стоит ха­рактерное дня многих европейских по­чвенников ожидание очистительной бури с востока, дикой, первобытной силы, способной вернуть в западную жизнь фундаментальные начала. (Вспо­минаются слова кн. В.Одоевского: «За­пад ожидает ещё Петра, который при­вил бы ему стихии славянские».) В кон­це разговора Шелленберг с иронией предлагает собеседнику: «...Давайте сразу говорить «Хайль Сталин», и наш маленький папа Мютлер станет главой НКВД». Характерен отеет Мюллера: «Это было бы превосходно. Тогда вам и вашим твердолобым друзьям буржуа пришлось бы качаться на виселице». (В.Шелленберг, «Лабиринт», М.,1991). Примерно в этом же направлении шла идейная эволюция К.Родзаевского, ко­торый в своём известном письме к Ста­лину (1945) писал: «...сталинизм это как раз то самое, что мы ошибочно назы­вали российским фашизмом; это наш «российский фашизм», очищенный от крайностей, иллюзий и заблуждении». Уверен, что эти строки не бьши про­диктованы коньюктурой момента. Родзаевский не мог не видеть, что россий­ский фашизм, подобно родственным ему европейским движениям, также не свободен от половинчатости и компро­миссов, передавшихся ещё от Союза Русского Народа. В силуэте сталинско­го колосса Родзаевский, возможно, ви­дел прообраз Сверх-России, или как он говорил, «третьей России». Сама даль­нейшая судьба вождя русских фашис­тов (гибель в застенках НКВД) в дан­ном случае не имеет принципиального значения.

Большевизм, Октябрь пришёл как сила нигилистическая, отрицающая, уничтожающая. Однако по воле мис­тической диалектики Истории, он уси­лил, подчеркнул, сделал неизгладимы­ми архетипические консервативные черты России, революционизировал их, до конца времен обрёк Россию на консерватизм, на высокую участь осаждённой крепости мира, о стены которой разбивают лбы всевозможные «реформы». Большевизм стал промыслительным ответом на Февраль, ответом на попытку России освобо­диться от бремени Третьего Рима, от бремени Удерживающего и стать «как все». Большевизм лёг в наше основа­ние, как свинец и одновременно как залог будущего нового русского ка­чества. Наконец большевизм стал но­вой, молодой кровью Консерватизма как такового. Консерватизма как свя­щенного конфликта с «миром сим». Большевицкое отрицание слилось с консервативным отрицанием совре­менного мира, обострило его, дало ему новое качество, новый пафос, но­вую жизнь. Этот синтез совершила Россия — вместилище поднимающе­гося революционного консерватизма. Парадокс: безбожный Октябрь по воле Промысла стал «локомотивом-толкачем» для грядущего Консерватизма, который бросит вызов миру безбожия. Обостряя известный тезис Леонгьева, можно сказать, что либерализм — всегда разрушение, а большевизм может бьпъ и созиданием. И он стал созиданием. Большевизм, пронизан­ный стихиями русского духа,— клю­чевая консервативная сила XX века и последних времён вообще.

17-й год — та «мистическая нуле­вая точка», пройдя которую Консер­ватизм перешел в новое, апокалинтическое качество, стал Революцией. Октябрь взломал историческую ткань, напитал Консерватизм эсхатологичес­кими токами, зарядил огнем макси­мализма и возмездия, на закате исто­рии вернул Консерватизму здоровое, райское первородство, 17-й год сжёг ветхую, слащавую мишуру, налипшую за века на Консервативный Идеал и провёл грань между Консерватизмом Вечным, Священным (и значит Рево­люционным) и лжеконсерватизмом Черчиллей и Столыпиных, который от «мира сего». Точка максимального Отрицания стала точкой нового Ут­верждения. Грядущий Консерватизм — это большевицкая энергия, ос­вящённая Свастикой. Новый Консер­ватизм является идей Порядка лишь в сокровенном смысле, тогда как в от­ношении к современному миру он вы­ступает в качестве Революции. «Фа­шизм» (имеется в виду вся европейская Национальная революция 20-40-х годов) стал nepвым непосредственным прояв­лением Нового Консерватизма, разбу­женного болыпевицким взрывом.

«Фашизм — писал в своё время Н.Бердяев — единственное творчес­кое течение современности — явля­ется таким же «новым средневеко­вьем», как и коммунизм»». С поис­тине леонтъевским дерзновением Бер­дяев отнёс коммунизм к стихии Кон­сервативной Революции («нового сре­дневековья»). Очевидно, что глубин­ный «неосредневековый» импульс коммунизма ощущал и Муссолини, говоривший о возможности синтеза русского и итальянского опытов. Воз­можно Муссолини видел, что движе­ния, возглавляемые им и Гитлером, носят лишь предварительный харак­тер, являются частностью в процессе становления Нового Консерватизма, началом Великого Синтеза, но ещё не его Результатом. Видимо дуче, видя, что и он, и Гитлер не до конца «отряхнули с ног» прах «старого мира» (Мюллер: «Слишком много компромиссов!»), обращал взор к рус­скому большевизму как к вдохновля­ющему первообразу восстания против ветхой современности. Во всяком слу­чае ясно: Великий Синтез, «новое сре­дневековье», Новый Консерватизм, на­конец сама Эра Свастики — впереди. По большему счёту, фашизма еще не было. «Фашизм» ещё только будет.

В 1921 году русский художник Кон­стантин Юон написал странную кар­тину «Новая планета». На мёртвой, иссохшей тверди мечутся люди, со страхом и надеждой протягивают руки к горизонту. А над ним, в небе, про­низанном мощными лучами наступа­ющего Завтра, летит огромная сфера — зыбкая, тревожно-алая масса. Но­вая планета, образ Силы, отодвигаю­щей Конец Истории.

generated by an Adobe application 12.00 Normal 0 34 false false false RU X-NONE X-NONE MicrosoftInternetExplorer4

1 Эта статья написана в течение 1993 года, в период острого политического противоборства, и несёт на себе определённые черты той эпохи, ставшей Историей. Однако многие её положения и сегодня остаются авангардными. Публикуется впервые. (Ред.)

2 Конфликт старого консерватизма и консерватизма революционного имел особо драматический характер в Румынии в 1938-1941 годах, когда правые режимы Кароля II и Антонеску обрушили жестокие репрессии на доблестную «Железную Гвардию». Тысячи железногвардейцев, включая легендарного капитана Кодряну, были уничтожены физически.

3 В свете этого нет никакого противоречия в том, что послевоенный Сталин, обратившийся к национальным, имперским идеалам, одновременно стремился углубить  социалистические качества систем». Сталинская Империя — действительно последняя Империя в древнем, сакральном значении того слова.